Уровень [Смерть] - Марина Бастрикова

я отмечала, с какого моба мне падает больше всего опыта, и запоминала место его респа. Затем мы отдыхали, в этот период Корбин меня обучал какому-то заклинанию, которое я тренировала на первом появившемся монстре.

Когда же появлялся нужный монстр, я его останавливала барьером и ждала, пока Элинор скастует заклинание. Иногда ей теперь требовалось несколько заклинаний за раз, но и опыта с такого монстра она получала больше. Да и браслет был заряжен и очень ей помогал.

Следующих мобов я долго убивала новыми заклинаниями, вместо перерубания своим барьером. Во-первых, мне нужно было повысить уровень этих заклинаний. Во-вторых, оттянуть время убийства следующих после нужного монстра. В общем, настраивала респ, как когда-то в катакомбах или ММОРПГ играх.

Как только видела, что опыт Элинор становится меньше, чем раньше, сразу командовала подъем. На лестнице мы спали, а затем поднимались выше. К счастью, в отличие от катакомб, в которых, наверное, совсем слабые монстры, здесь ни разу не случилось того бага с убеганием мобов. А еще на тридцать пятом этаже я получила новый уровень, наконец-то навсегда избавившись от страха вернуться в адскую петлю. Что иронично, получила я его после убийства знакомого щитоносца, однажды заведенного моей командой в яму паука, где его этот паук (или Синие Холмы) и убили.

Мы активно поднимались по этажам, Элинор уже сама передвигалась и прилично сражалась против монстров.

Так продолжалось, пока мы не поднялись на сорок восьмой этаж.

Там я увидела каменного голема. Не того, что на семидесятом, но я и забыла, как он внешне похож на него. Я почувствовала, как у меня заболела грудь, затряслись руки и отказали ноги. Это был обычный моб с белым никнеймом, а, значит, совершенно мне не опасный. Но он знакомо замахнулся кулаком и нанес урон мне в грудь.

И вместо того, чтобы встать, отряхнуться и вступить в бой, я сжалась на полу в комок, не в силах сделать хоть что-либо.

Убили голема Корбин и Элинор.

Так закончилась моя карьера охотника.

Эпилог

Я выбрала мирную жизнь, о чем ни капли не жалею. Конечно, мои путешествия закончились, а жить пришлось в стартовой человеческой деревне, по недоразумению называющейся городом. Все же в Ривертоне слишком дорого стоит ночлег и… слишком много Синих Холмов.

Но я не жалела о своем выборе.

Сто десять лет в этой деревне. Я знала каждую половицу в доме, каждую трещину на потолке, каждую неровность на тропинке от крыльца до калитки. Деревня выросла, обзавелась каменными домами вместо деревянных, даже мостовую закатали. Но наш дом стоял на том же месте, и половицы скрипели все так же.

Я лежала на кровати и смотрела в окно. Занавески не задернуты — зачем? Солнце все равно не слепит. Только свет, ровный и тусклый, как в тот первый раз, когда я вылезла из катакомб. Я, кстати, так и не приняла освещение магическими кристаллами. Думаю, что подземелье заставило меня полюбить солнечный свет. Факелы и свечи мне казались уютнее, а затем и вовсе привыкла засыпать и вставать вместе с солнечными лучами.

Где-то в доме хлопнула дверь. Голоса. Я узнала их оба, хотя слух уже не тот, что раньше.

— Он опять в сарай полез, — сказала Линда, моя дочь. — Говорила же, пусть сидит в кресле.

— А ты попробуй ему скажи, — ответил Кейн, сын. — Он тебя и слушать не станет.

Они говорили громко и с местным столь полюбившимся мне акцентом. Я увидела, как они вошли в комнату, как остановились у порога, переглянулись.

Линда похожа на отца. Те же скулы, тот же взгляд, который она прячет за вежливой улыбкой. Но руки — мои. Тонкие, длинные пальцы, которые она постоянно чем-то занимает. То травы перебирает, то бинты режет. Знахарка, как и хотела. Я помню, как она в двенадцать лет принесла мне первую настойку, сказала: «Мама, это от головы». Действительно от головы оказалось: чудом не отвалилась.

Элинор, по-моему, померла только чтобы избавиться от дальнейших экспериментов внучки. Но я, конечно, так вслух не шучу, Линда росла очень чувствительной. С ней из-за этого всегда было сложно, слишком сострадающая именно в русском значении этого слова (страдает вместе со страдающим). Наверное, только своей профессией она и спасалась, так как единственное, что ее могло успокоить — это, если она чем-то в проблеме могла помочь.

Кейн же моя копия во всем. Та же непоседливость, тот же черный юморок и огромная броня, которая не подпускает никого близко. Те же «лисьи глаза», из-за которых меня чуть не повесили в первый день. Только он ими щурится, когда смеется, отчего они превращаются почти в щелочки. А я вот так и не научилась смотреть на мир с улыбкой, хотя не подумайте чего… я прожила свою жизнь счастливо.

С Корбиным не всегда было легко. Однажды на старости лет что-то стукнуло в его башку, и он исчез на три месяца, подавшись в охотники. Все-таки он был слишком привязан к матери, и вот так, пусть и запоздало, решил пережить свое горе. В подземелье среди монстров.

Кейну хорошо запомнился тот период. Это для Линды ничего особенного не произошло, она, наверное, за своей учебой в другом городе, даже и не знала о пропаже отца. А вот Кейн, мечтавший о стезе охотника, вдруг оказался на другой стороне: тех, кто этого охотника ждет и волнуется, выживет ли он. Так мечты и пропадают.

Я не рванула за мужем только потому, что знала, что он справится, а еще Кейн тогда еще несовершеннолетним был, нужно было приглядывать за ним.

Корбин вернулся, получил от семьи люлей и больше в охотники не совался. А я и подавно туда не стремилась, и после своей панички рядом с големом, ни разу к монстрам не сунулась. Да я даже петуху ни разу шею не рубила, всегда оставляя это на своих мужчин.

Я заметила, как Кейн вытер руки о занавески на окне. Вот засранец! Сам уже отец, а привычки детские так и остались. И ведь вижу же, что сразу после работы пришел. А у кузнецов, между прочим, руки, даже помытые, черные следы оставляют! И это на моих, пусть и подвыцветших, но все равно светлых и милых занавесках с ромашками!

Но сил ругаться не было, я уже много дней не вставала с кровати, старость давала о себе знать. Да и разве на этого увальня я уже повлияю? Пусть